21 Января 2021
Росздравнадзор пропишет порядок сдачи экзаменов для медиков с иностранными дипломами
Сегодня, 20:18
Детский хоспис в Курской области откроют за 88 млн рублей
Сегодня, 20:10
Суд вынес приговор фигурантам уголовного дела «Ульяновскфармации»
Сегодня, 19:40
«Ростех» начал серийное производство CPAP-аппаратов для искусственной вентиляции легких
Сегодня, 19:10
21 Января, 20:43

«Значимость репродуктивных технологий в нашей стране недооценена, а рынок ЭКО недоинвестирован»

Варвара Колесникова
24 Ноября 2020, 12:13
4362
Об опыте работы в ГК «Мать и дитя» и собственном бизнесе в сфере лечения бесплодия – Институте репродуктивной медицины Remedi

Дефицит грамотных управленцев в здравоохранении – одна из тех проблем, решение которых напрямую зависит от зрелости отрасли. Посильный вклад в общую кадровую копилку вносят частные операторы, взращивающие талантливых менеджеров внутри своих компаний. Врачу‑репродуктологу Елене Младовой в этом смысле повезло больше других: в ее послужном списке не только руководство ГК «Мать и дитя», но и вывод одного из лидеров российского рынка медуслуг на IPO в Лондоне. Это случай пока единичный. Тем более неожиданным для наблюдателей стало решение Младовой уйти в 2016 году от Марка Курцера, чтобы развивать собственный бизнес. Совладелец и гендиректор Института репродуктивной медицины Remedi Елена Младова рассказала Vademecum, как появилась и реализовалась эта рискованная идея.

«БЕСКОНЕЧНО БРАТЬ КРЕДИТЫ НА РАЗВИТИЕ НЕВОЗМОЖНО»

– В вашем профессиональном портфолио есть такая выдающаяся позиция, как гендиректор ГК «Мать и дитя», которой вы управляли в период активной региональной экспансии, выхода на IPO и наращивания мощностей. А что предшествовало вашему карьерному взлету?

– В 2003 году я окончила факультет фундаментальной медицины МГУ, а ординатуру проходила в Центре планирования семьи и репродукции, оказавшись волей случая на специализации «вспомогательные репродуктивные технологии». В то время главным врачом центра, как известно, был Марк Аркадьевич Курцер, и мое обучение проходило под его руководством. По окончании ординатуры я осталась работать в центре врачом, занималась лечением бесплодия.

В 2006 году Курцер сосредоточился на развитии собственного бизнеса. Вскоре после открытия первого крупного лечебного учреждения «Мать и дитя» – Перинатального медицинского центра в Москве – Марк Аркадьевич пригласил меня организовать там отделение лечения бесплодия и ЭКО. Я приняла предложение и с 2008 по 2012 год возглавляла это отделение. Помимо этого, я выполняла и другие задачи – участвовала в открытии амбулаторных клиник «Мать и дитя» (например, в Перми 2011 году), в обучении специалистов ЭКО. То есть постепенно мои компетенции стали шире – от управления одним отделением я перешла к решению более сложных бизнес‑задач.

К 2012 году «Мать и дитя» стала действительно группой компаний: существовала сеть амбулаторных клиник в разных городах России, работал перинатальный центр, готовился к открытию клинический госпиталь в Лапино. Тогда стало понятно, что бесконечно брать кредиты на развитие невозможно, а группе по‑прежнему требовались дополнительные средства.

Было решено привлечь инвестиции на рынке ценных бумаг – так родилась идея провести IPO, причем выйти сразу на Лондонскую фондовую биржу – привлечь солидных инвесторов. Такая модель получения финансирования предусматривала создание управляющей компании, публичный статус диктовал необходимость налаживания многих сложных процессов. И Марк Аркадьевич предложил мне заняться этой работой.

Так я в 2012 году стала генеральным директором группы. Мы провели IPO, и «Мать и дитя» стала первой и единственной на сегодняшний день российской медицинской компанией, чьи акции торгуются на Лондонской фондовой бирже.

– Насколько расширился тогда круг ваших обязанностей?

– Мы объединяли амбулаторные клиники между собой и связывали их с нашей госпитальной системой. Нужно было повсеместно внедрять единую информационную систему, унифицировать процедуры закупки расходных материалов, медоборудования, вырабатывать единые стандарты качества, модели вознаграждения врачей, налаживать процесс отбора и подготовки персонала, наконец, создать единый сайт компании. Мы преодолевали путь от сети разрозненных медучреждений к большой единой системе с перспективой масштабирования, где все процессы строго выстроены и налажены. Те четыре года – с 2012 по 2016‑й – период бурного роста группы, обусловленного в том числе потребностью рынка в платных медицинских услугах.

– Почему вы ушли из группы? В какой момент вам стало понятно, что вы хотите и можете создать собственную клинику?

– В то время, пока я руководила «Мать и дитя», примерно 70% моего времени было занято управленческой работой, 30% – врачебной практикой. Этот принцип заложен в культуре компании – и Марк Курцер, являясь основателем, вдохновителем и руководителем, параллельно практикует как врач, что позволяет оставаться в тренде, служить примером для коллег.

В конце 2015 года у меня родился второй ребенок, и я три месяца провела в декретном отпуске. Именно тогда я поняла, что совмещать три роли – управленца, практикующего врача и матери – не получится и мне придется выбирать, чем я буду заниматься дальше. Безусловно, понять, кто я есть на самом деле, мне помог опыт, что я получила в «Мать и дитя». Прежде всего я – врач, специалист по репродуктивным технологиям и хочу развивать экспертизу и компетенции в управлении конкретной специализированной клиникой, а не крупной медицинской компанией со множеством направлений.

– То есть мотивом стало желание заниматься одним профилем?

– Да, профессионально меня интересует углубление специализации в сфере женского здоровья и вспомогательных репродуктивных технологий. А «Мать и дитя», как я уже сказала, к 2016 году прошла трансформацию от компании, специализирующейся на материнстве, родах, ЭКО, педиатрии, к многопрофильности. Сейчас группа – это сеть медцентров для всей семьи с услугами по онкологии, хирургии, травматологии. Это, безусловно, правильно с точки зрения бизнеса, но такая стратегия не совпала с моими личными предпочтениями.

Я видела те недочеты в работе с ЭКО, которые были у нас в ГК, и хотела их исправить – я знала, как сделать лучше. После моего ухода Марк Курцер генеральных директоров не нанимал, и я думаю, что это правильно. Сейчас он руководит группой компаний сам.

«МЫ НЕ БОИМСЯ, ЧТО НАМ НЕ ХВАТИТ ПАЦИЕНТОВ»

– В 2017 году вы решились начать собственный бизнес – Институт репродуктивной медицины Remedi. Каким был старт?

– Самым сложным в начале пути оказалось привлечение инвестиций. У меня были два партнера, но даже с их участием собственных средств для открытия клиники не хватило. Честно говоря, когда я уходила из «Мать и дитя», мое представление о возможности привлечь капитал было гораздо более оптимистичным.

Я думала, что, зная столько людей, имеющих отношение к финансам, легко найду деньги. Но интереса со стороны профессиональных инвесторов мы не увидели – думаю, они просто считают медицину рискованным бизнесом. В итоге мы привлекли кредитное финансирование от Сбербанка, что обеспечило 70% от стоимости нашего проекта.

Что‑то мне подсказывает, что доля таких кредитов на рынке невелика, нам очень повезло. Хотя мне хотелось бы, чтобы процентная ставка была ниже. Мы, занимаясь таким важным для страны и общества делом, вынуждены обслуживать рыночные кредитные ставки, а это, на мой взгляд, неправильно. В сельском хозяйстве, например, все субсидируется, а в медицине – нет. 

– А вас не смущало присутствие на рынке мощных конкурентов – той же «Мать и дитя», ЕМС, Центра ЭКО?

– Рынок вспомогательных репродуктивных технологий в России остается фрагментированным – пациентскую аудиторию в основном делят между множеством мелких игроков. Но конкурентов я не боюсь, даже, наоборот, считаю, что мы не конкуренты, а союзники. Значимость репродуктивных технологий в нашей стране недооценена, а рынок ЭКО недоинвестирован. Нам есть куда развиваться. Мы в Remedi популяризируем ЭКО и не боимся, что нам не хватит пациентов – спрос по‑прежнему превышает предложение.

– Насколько ситуация на российском рынке ЭКО отличается от того, что происходит в других странах?

– Во всем мире репродуктивные технологии остаются сегодня наиболее эффективным методом лечения бесплодия. ВОЗ определила, что в стране, где делается хотя бы 1,5 тысячи циклов ЭКО на 1 млн населения, люди имеют доступ к лечению бесплодия. Лидером направления считается Израиль – в 2016 году там провели 44 тысячи циклов ЭКО на 9 млн населения. На хорошем счету с этой точки зрения Дания и Испания – примерно по 3 тысячи циклов на 1 млн жителей. В России в том же году провели 830 циклов ЭКО на 1 млн населения.

Если говорить об абсолютных значениях, то в Испании в 2016 году провели 140 тысяч циклов, в России – 121 тысячу. Но население Испании в три раза меньше. Безусловно, нам есть куда расти.

– Что же, на ваш взгляд, мешает российскому рынку ЭКО развиваться?

– Во‑первых, задержка пациентов на разных этапах амбулаторного обследования. К сожалению, наши пациенты могут годами ходить по гинекологам, которые нередко отговаривают их от ЭКО, намеренно тянут время. Их пугают тем, что ЭКО – вредная процедура, чреватая онкологическими последствиями, да и ребенок неизвестно какой родится. А между тем эффективность лечения бесплодия критически зависит от возраста женщины – чем старше пациентка, тем выше частота хромосомных аномалий яйцеклетки.

Вероятность наступления беременности у 30‑летней женщины составляет в среднем 46%, а в возрасте 38 лет сокращается вдвое – до 22%. Думаю, что конкретно с этой проблемой нам поможет справиться изданный в июле нынешнего года приказ Минздрава № 803, вступающий в силу с 1 января 2021 года. В этом документе прописано, что показания к ЭКО – отсутствие беременности в течение одного года у женщин до 35 лет, а у женщин старше 35 лет – в течение шести месяцев. По прошествии этого срока нужно как минимум порекомендовать ЭКО, а уж пациент сам выберет – лечиться или нет. Но он должен быть осведомлен.

Вторая проблема – низкие доходы населения. Мы не должны сбрасывать со счетов тот факт, что лечение дорогое. Погружение ЭКО в программу госгарантий несколько облегчило доступность лечения, но, к сожалению, полностью проблему не решило.

– Почему?

– Я вижу несколько недостатков лечения бесплодия за счет средств системы ОМС. Первый, самый очевидный для меня – это процесс отбора пациентов, в котором, кстати, не принимают участия репродуктологи. Решение о выдаче квоты конкретной женщине выносит специальная комиссия в женской консультации, состоящая из акушеров‑гинекологов. Поэтому зачастую квоту получает не та женщина, которой ЭКО действительно показано, а та, кому эта методика в силу возраста может и не помочь. Кроме того, пациенткам часто приходится подолгу ждать квот на каждую врачебную манипуляцию, что затягивает процесс лечения.

Второй недостаток – разные тарифы в регионах и отсутствие единой для всех ТФОМС информсистемы. Сегодня, если я хочу работать, например, с десятью регионами, мне нужно установить десять защищенных компьютеров и в каждую информсистему заходить под разными паролями. Другой вариант – работать по межтерриториальным расчетам. Но это тоже не всегда интересно, потому что тарифы, например, в ЯНАО гораздо выше, чем в Москве, но по межтерриториальным расчетам я получу «московские» деньги. Надеюсь, что вскоре это как‑то решится, унифицируется.

Третья проблема – непрозрачность распределения квот в некоторых регионах: кому‑то больше дают, кому‑то меньше. От чего это зависит, непонятно.

«ДЕНЬГИ ДОЛЖНЫ ИДТИ ЗА ПАЦИЕНТОМ, А НЕ ЗА ВИДОМ ЛЕЧЕНИЯ»

– В программу госгарантий погружены все этапы цикла ЭКО или пациентам нужно за что‑то доплачивать?

– Базовая программа – стимуляция, пункция, криоконсервация эмбрионов и перенос – погружена полностью, доплачивать не нужно. Не входит в ОМС использование донорских яйцеклеток и спермы, приэмплантационная генетическая диагностика. Но это вспомогательные манипуляции, которые используются в конкретных кейсах. Можно обойтись и без них.

– Какова в вашей клинике доля пациентов, получающих лечение за счет ОМС?

– Не более 5%. С числом пациентов, которых мы можем принять по ОМС, тоже возникают трудности. Получили мы, допустим, определенный объем, а дальше, по действующей сегодня странной схеме, должны предсказать, что от одной страховой компании придут 10 человек, а от другой – пять, и заключать с ними договоры. Если придет больше или меньше, нам придется все переделывать. Как мы можем регулировать число пациентов, направляемых к нам по квоте? 

Я вообще считаю, что деньги должны идти за пациентом, а не за видом лечения. Пусть у него будет возможность пройти лечение там, где он хочет, а затем ему возместят какую‑то часть затрат. Это было бы справедливо, это честная конкуренция. И тогда не было бы желания открыть клинику только для того, чтобы делать ЭКО по ОМС, а такие прецеденты были. Именно в нашей бизнес‑модели это неприемлемо – мы лечим бесплодие всеми возможными способами.

В странах, где регулирование в области ВРТ строгое, например, запрещено использование донорского материала, наблюдается отток пациентов в другие страны. Как, кстати, происходит в Германии. Там запрещено ЭКО с использованием донорских яйцеклеток, а это 15% от всех программ. Немкам приходится ездить в соседние страны – в Чехию, например.

Хотя во Франции, где государство обеспечивает лечение, доступ сложных пациентов к ЭКО (например, со сниженным овариальным резервом) может быть ограничен. А длительное ожидание – это большая проблема. В нашем деле нельзя допускать промедления, поскольку эффективность такого лечения, как я уже говорила, зависит от возраста. Но все же чем либеральнее будет законодательство, тем лучше – и нам, и пациентам, иначе мы будем их терять.

– Что происходит, если беременность не наступает?

– Лечение продолжается. Борьба с бесплодием – долгий процесс, в среднем пациенты идут к своей цели девять месяцев. Это средний срок лечения пациентов в клинике бесплодия. Есть пациенты, которые лечатся в течение четырех – шести лет.

Современные репродуктивные технологии позволяют стать родителями большинству пациентов. Нужно не опускать руки после первой неудачи, а найти в себе силы далее идти к намеченной цели.

Конечно, при этом пациент испытывает колоссальный стресс. Мы в Remedi стараемся заботиться о психологическом комфорте пациентов. У нас работает психолог, а также все в клинике организовано так, чтобы посетители, находящиеся на разных этапах лечения, не пересекались. Мужчины в принципе отделены, они находятся в приватной зоне, где ими сдается биологический материал.

– Как на работу вашей клиники повлияла пандемия? Приходилось ли откладывать приемы, процедуры?

– В марте Европейская ассоциация репродуктивной медицины рекомендовала в период пандемии вообще воздержаться от лечения методом ЭКО, не выполнять женщинам даже перенос эмбрионов, а заниматься только накоплением яйцеклеток. Подобное предупреждение затем выпустила и профильная российская ассоциация. В апреле мы, конечно, серьезные врачебные манипуляции отменили, но консультировали пациентов и очно, и онлайн, делали УЗИ в декретированные сроки, благодаря чему выручка сильно не просела. Конечно, нам пришлось разредить время приема. Решение о приостановке оказания плановой медпомощи, в том числе ЭКО, принималось на уровне регионов – и где‑то профильные клиники оказались закрыты на три месяца. Так случилось в Санкт‑Петербурге, Казани, Уфе. Москва пошла по более мягкому сценарию.

Думаю, что по итогу года у нас будет небольшой прирост в выручке. Заметнее пандемия сказалась на пациентах – они, может быть, и готовы были бы приступить к лечению, но не решаются на этот шаг, поскольку не уверены в завтрашнем дне.




		        
Источник Vademecum №5, 2020
Поделиться в соц.сетях
Росздравнадзор пропишет порядок сдачи экзаменов для медиков с иностранными дипломами
Сегодня, 20:18
Детский хоспис в Курской области откроют за 88 млн рублей
Сегодня, 20:10
Суд вынес приговор фигурантам уголовного дела «Ульяновскфармации»
Сегодня, 19:40
«Ростех» начал серийное производство CPAP-аппаратов для искусственной вентиляции легких
Сегодня, 19:10
Яндекс.Метрика