ПОДПИСАТЬСЯ НА ОБНОВЛЕНИЯ

Нажимая на кнопку «подписаться», вы даете согласие на обработку персональных даных.

16 Августа, 19:34
16 Августа, 19:34
66,38 руб
75,23 руб

«Единственный способ привезти в Россию инновации – их импортировать»

Василий Когаловский
2 Июля 2013, 12:56
3205
Фото: Оксана Добровольская
Шеф R&D центра AstraZeneca в Санкт-Петербурге Виталий Пруцкий рассказал Vademecum о себе и о нюансах стратегии глобальной фармкомпании на растущих рынках
Приход в Россию локальных компаний Big Pharma до сих пор оказывается шоком для участников отечественного рынка: слишком сильно различаются механизмы и идеология деятельности, не говоря уже о ее масштабах. Специалистов первого ряда с опытом работы и там, и здесь, а потому способных состыковать два механизма, отчаянно мало. Виталий Пруцкий, около 15 лет проработавший в западных компаниях, а в 2012 году возглавивший R&D центр компании AstraZeneca в Санкт‑Петербурге, – редкий «экземпляр» еще и потому, что его специализация – биоинформатика.

«То, что я насимулировал, – это на самом деле правда»

– Как вы, врач по образованию, занялись компьютерными разработками?

– Я родился и вырос в Ленинграде, учился в Первом медицинском институте. После него попал в Институт гриппа – скорее из‑за интереса к науке, чем к практической медицинской деятельности. Времена для лабораторной работы были непростые, просто нечем работать было. Покупали на углу спирт «Рояль» и перегоняли в спирт‑реагент.

– Это самое начало 90‑х?

– 1992–1993‑й. Мне очень повезло в жизни – еще в Институте гриппа я занялся компьютерной биологией. Перед нами стояла практическая задача: создать систему, которая тестировала бы на присутствие гепатита C (тогда это была новая инфекция). В России ничего не было, а коммерческие западные системы стоили как три месячные зарплаты и оставались недоступными. Я занялся созданием компьютерных кодов. Это казалось ужасно интересным, потому что в лаборатории ничего не сделать, нет реагентов, но есть компьютер, у тебя что‑то получается, и это творчество.

В Институте гриппа была гепатитная клиника, ее возглавлял Алексей Венирович Яковлев, который теперь является главным врачом Боткинской больницы. У него возникла очень прогрессивная на тот момент мысль – создать в клинике компьютерную сеть, ведь их тогда в России в медицинских учреждениях не было. Мы с коллегой этим активно занимались с нуля: от того, где найти деньги, и до того, как превратить их в твердую валюту (шел 1993 год), где найти компоненты, – собрать компьютер было дешевле и проще, чем ввозить готовый. Это мы и сделали, и сеть запустили.

– Но ведь вскоре вы уехали…

– Хотелось развиваться научно, а в России такой возможности не было. Я написал несколько резюме на те позиции, которые тогда были объявлены, одно на условиях конкурса было как упражнение на английском языке. И был очень удивлен, когда вдруг получил письмо от моего будущего супервайзера [научного руководителя. – Vademecum], в котором говорилось, что мой бэкграунд показался им наиболее подходящим. Через несколько дней я получил предложение о работе. Одновременно мне предложили место в университете, то есть я работал, но мог из зарплаты платить за образование. Естественно, я от этого не отказался. Меня определили в очень хороший колледж – самый старый в Оксфорде, основанный в XIII веке.

Я должен был заниматься только компьютерной деятельностью – моделированием и симуляциями. Но, как это бывает, что‑то сделаешь, пытаешься опубликовать, а тебе говорят: «Да это ваши компьютерные симуляции!» Сейчас к этому относятся более серьезно. А тогда вирусологи говорили: «Мы пашем в лабораториях, а вы нажали пару кнопочек на компьютерах – и хотите опубликоваться в наших солидных журналах? Вы это насимулировали в компьютере, – а покажите!» И по договоренности с ближайшим институтом вирусологии мне в лаборатории выделили стол, реактивы, реагенты, дали доступ к оборудованию. Я начал работу для того, чтобы продемонстрировать: то, что я насимулировал, – это на самом деле правда. На это и ушли все три года. Это стало материалом для моей диссертации.

Еще до истечения срока работы в университете мне предложили постоянный контракт в индустрии. Это мечта для любого человека, особенно для эмигранта с непонятным статусом.

– Что это была за компания?

– Маленькая биотехкомпания под Оксфордом, Oxagen. Был бум всяких «‑omics», в том числе genomics. Все думали, что мы вот‑вот просеквенируем геном, найдем новые гены, проассоциируем их с болезнями, продадим эти гены Big Pharma, она создаст лекарства, а мы будем жить на деньги от продаж, как рантье. Может быть, звучит надменно, но и тогда было понятно, что все будет не так просто, как виделось руководству. У меня были с ним трения. Мне хотелось, чтобы было продолжение, чтобы во всем этом было больше смысла.

Через год подвернулась работа в Medical Research Council – это вид государственной научной службы. Там был очень интересный инфраструктурный проект четырех больших центров по секвенированию нескольких участков генома. А еще через год я поехал в голландскую компанию Organon делать доклад на тему моих предыдущих изысканий – и к концу дня мне предложили там работу.

– Чем вы их заинтересовали?

– И сейчас мало хороших специалистов, которые занимаются биоинформатикой, везде мало. А тогда особенно: этому никого не учили, слово «биоинформатика» только что появилось. Так совпало, что я работал в нужной области. Мне предложили место на новой растущей исследовательской площадке Organon в Шотландии. Мы быстро развернулись и в плане программ Target Discоvery, и в моей конкретной области – биоинформатике, компьютерной биологии. Собрали команду хороших специалистов, которым это было интересно, и которые работали не только за деньги. Наши мишени были одобрены, результаты их тестирования пошли на Lead Discovery, то есть на этап поиска наиболее перспективных молекул, взаимодействующих с мишенью. Это критерий успеха.

– То есть результаты пошли в производство?

– Это еще не производство, но следующий этап разработки препарата. Мы валидировали, одобрили потенциальную мишень, наше руководство согласилось, что в эту мишень стоит инвестировать. Это значит, что теперь – очередь тестов для высокопроизводительного скрининга, когда смотрят, какие библиотеки молекул могут подходить, чтобы их скринировать против этой мишени. Это первое важное инвестиционное решение, которое принимает Pharma.

Позже мне предложили переехать в Нидерланды, причем работать не линейным менеджером, у которого прямые подчиненные, а менеджером фармацевтических проектов. А это совершенно особая вещь: надо хорошо понимать, чем ты занимаешься. Мне дали и с научной, и с практической точки зрения чисто пилотный проект, который спонсировался на самом высоком уровне: попробовать, насколько полезны все эти omics‑технологии для предсказания и объяснения безопасности и токсичности лекарств. Предсказания осуществлялись лабораторным и математическим образом. Процесс был интересен, потому что включал в себя все проекты, которые в это время были в Organon с точки зрения так называемой селекционной фазы. Эта фаза – второе или третье по важности инвестиционное решение, которое принимает Pharma, когда переводит молекулы из исследований в девелопмент: нужно понимать, как молекула проявит себя хотя бы в раннем девелопменте. Встал вопрос, что мы можем еще сделать в исследованиях вне GLP, то есть исследованиях относительно быстрых и простых, с меньшими обязательствами.

Проект подходил к концу. А я получил новое предложение и вернулся в Британию – в компанию Almac Group, где провел следующие семь лет, отвечая за биоинформатику, биостатистику и менеджмент проектов.

– С 2012 года вы работаете в AstraZeneca. И продолжаете заниматься тем же?

– И да, и нет, как это было всегда в моей карьере. Изначально план компании был связан именно с информатикой, информатическим обеспечением R&D. От этого никто не отказывался, но все оказалось сложнее, чем я думал: в последние год‑полтора AstraZeneca прошла через много сложностей – и коммерческих, с возможными патентными потерями, и связанных с тем, что в принципе надо менять многие вещи. Например, изменилась внутренняя структура. Россия относилась к европейскому рынку, а теперь – к международному (административно это другая ответственность), и это правильно: все‑таки наши динамика и жизненный цикл лекарств сильно отличаются от немецких. Здесь мы стали вторым по важности рынком после Китая – в Европе мы не были вторыми. И в R&D произошли очень большие изменения.

Перемены продолжаются. Наша работа в информатике пока находится на уровне отдельных проектов, и на каждый проект нужно получить финансирование. Но моя предыдущая деятельность в сервисной компании научила меня тому, как надо продавать проекты. А здесь то же самое. Моя работа отчасти заключается в том, чтобы понять нужды конкретных людей в AstraZeneca, у которых есть бюджеты, и найти здесь тех, кто мог бы потенциально выполнить эту работу, а потом «продать» возможности наших местных игроков моей собственной компании.

Буквально на днях мы присоединили к нашей петербургской команде первую группу из Москвы. Она создает пилотный проект как раз по математическому моделированию биологических процессов. Есть несколько других проектов, связанных со сбором информации и моделированием на ее основе развития антибиотиковой резистентности. Последний проект по биологическим системам может превратиться в одно из стратегических направлений, потому что на свете мало вендоров, которые это делают, у AstraZeneca есть не так многопотенциальных партнеров, а существующие стоят в два раза дороже, потому что территориально находятся в Бостоне или Кембридже.

– На слуху два ваших проекта, начатых не так давно совместно с научными институтами, – биобанк и диагностика в фармацевтических целях генных мутаций в онкологических образцах. Но какова их реальная перспектива? Какие бизнес‑механизмы работают в данном случае?

– Проекты инфраструктурного характера (биобанк – совместно с Центром сердца, крови и эндокринологии имени Алмазова и Биофондом РВК) и проекты, связанные с трансляционной персонализированной медициной (совместно с Институтом онкологии), привязаны как к науке, так и к тому, что у нас есть определенный пайплайн, продукты на рынке и в разработке: это то, что нам действительно нужно. С моей точки зрения, R&D в фармкомпании – это то, что приводит к возникновению новых лекарств или к изменению, расширению показаний для старых.

Биобанк запущен, но пока остается маленьким. Наша задача – создать национальный биобанк: не как один подвал, где все хранится, а как сеть участников‑партнеров. Есть бизнес‑механизмы для того, чтобы это сделать. Наш вклад заключается в организационных действиях, запуске этих механизмов. Это немного необычная роль для фармкомпании. По сути, проблема состоит в том, как запустить биотехбизнес в России: не так, как это здесь делает обычно государство (выделяет средства), а так, как этого бы достигли в Америке.

«Идея в том, чтобы создать препарат в сотрудничестве с локальными фармкомпаниями»

– Чем российское R&D подразделение компании доказывает свою состоятельность?

– Есть несколько способов в ближайшей перспективе улучшить наш портфель в России (желательно и за ее пределами, хотя бы на развивающихся рынках).

Первый из них – это так называемый инлайсензинг (сделки по продаже лицензий) для R&D: например, я нахожу какой‑то очень ранний актив, молекулу, которую кто‑то в России придумал, изучаю и предлагаю своим коллегам, а они решают, что это ценный актив или лицензия, и мы это купим. Хотя по большому счету в настоящее время в России мало активов, которые имеет смысл лицензировать и о разработке которых известно. Даже когда они есть, дело находится на столь ранних этапах, что мало компаний, которые этим заинтересуются.

Мой инлайсензинг – это когда я анализирую препараты, разработанные японскими, корейскими, маленькими европейскими компаниями. Они зарегистрированы в своих странах, но по своему профилю подходят к нашему портфелю коммерчески и с медицинской точки зрения. Нам не нужно создавать абсолютно новую франшизу, мы можем попробовать лицензировать эти молекулы у компаний, которые не продают свои препараты в России по разным причинам. Иногда они просто не помнят о существовании России. Бывают удивительные вещи: даже большие компании подчас забывают о своих очень неплохих разработках, которые можно маркетировать на определенные рынки. У них есть интересные продукты, но при этом и определенная специфика, которая не позволяет легко развернуть продажи этих лекарств.

За несколько лет мы создали определенную инфраструктуру для генетического тестирования, включающую взаимопонимание со средой врачей, реальные лаборатории в медицинских центрах (они не наши, но у нас есть оборудование, запас реагентов, мы натренировали людей и создали некое понимание, как этим нужно пользоваться). Теоретически возможна ситуация, когда компания, даже большая, работающая на территории России, может решить для себя, что обладает лекарством, но у нее нет инфраструктуры для генетического тестирования. И есть смысл войти в партнерские отношения с AstraZeneca, у которой такая инфраструктура есть, или лицензировать компании эту молекулу. Это один способ увеличить наши продажи, а пациентам российских клиник – получить доступ к хорошим работающим препаратам.

Второй способ – fixed dose combination, когда человек вместо того, чтобы есть две таблетки, ест одну: два активных вещества «стыкуются». Наша работа заключается в том, чтобы посмотреть, какие возможности есть у наших собственных молекул для создания комбинаций с нашими же молекулами или другими. Здесь идея заключается в том, чтобы не просто создать препарат, а сделать это в сотрудничестве с локальными фармкомпаниями. Мы работаем с потенциальным партнером (подписанных контрактов пока нет). В ближайшие дни я ожидаю формальных бизнес‑предложений, подробно описывающих, как они это будут делать, сколько это займет времени и сколько будет стоить для тех комбинаций, на которые мы в AstraZeneca уже сориентировались и которые уже проходят нашу экономическую оценку.

Проект важен и для компании в России, и для глобальной AstraZeneca, потому что это первый опыт подобного сотрудничества. Кроме того, чтобы создать такое лекарство и потом его успешно продавать, нужно научиться работать с локальными партнерами.

– Есть ли здесь сложности?

– У меня часто возникает ощущение, что разговоры, будто такая‑то компания Big Pharma коллаборирует с тем‑то, а такая‑то с тем‑то, – это в большей степени маркетинговый ход, трюк. Потому что не всегда понятно, стоит ли на самом деле задача создать лекарственное средство. И когда ты начинаешь хотеть от потенциальных партнеров чего‑то реального, сталкиваешься с тем, что они‑то этого не ожидают. Мой первый опыт работы с локальными компаниями зачастую был таков, что они не дают конкретную информацию. Я задаю вопрос, что это означает, что и как они будут делать, как они могут сейчас это продемонстрировать. Более того, нужно, чтобы препарат был зарегистрирован не только в России. Какие регуляторные требования они будут соблюдать, какая система поддержания качества действует в их компании? Они не всегда понимают, почему эти вопросы важны. Но мне кажется, что при определенных усилиях и настойчивости можно научиться работать вместе.

– Меняет ли инновационную ситуацию в России появление на отечественном фармрынке R&D центров глобальных компаний?

– По моему мнению, в России нет инноваций и прорывных технологий в области фармацевтики. Можно до бесконечности обсуждать, исчезли они в последние 20–25 лет или их никогда не было, а если были, то в каких областях. На мой взгляд, наша страна никогда не являлась страной, где преобладал бы инновационный путь развития. В этом плане мы – не Америка, не Италия, не Германия, не Великобритания. Единственный способ быстро привезти инновации – их импортировать. Мы не будем первыми, кто это сделал. Это сделали Япония, Корея – посмотрите на них! Китай в конце концов это сделал. Но чтобы это сделать, нужно выложить из кармана нефтедоллары, привезти технологии и специалистов – носителей экспертизы (а не только менеджеров), обеспечить им стабильность.

Я встречался с некоторыми американскими стартапами. У меня после таких встреч ощущение, что даже пробовать не стоит. Не надо, не получится, и не только потому, что здесь так не хватает реальных инноваций, но и потому, что там с ними так хорошо. По моим наблюдениям, этот разрыв не только не уменьшается, он все время увеличивается, потому что там‑то они действительно занимаются инновациями и с точки зрения науки, и с точки зрения технологий, и с точки зрения применения их результатов.

«Я тащу сюда ресурсы и коллег, с которыми работаю в глобальной Astra Zeneca»

– Что в таком случае вы делаете в Петербурге?

– Наша задача заключается не в том, чтобы поднять инновационную экономику России. Мы – коммерческая компания, которая преследует свои интересы. Они, к счастью, не ортогональны с интересами Российского государства. Даже наоборот, полностью совпадают по направлению. Тут есть определенные человеческие ресурсы, хотя людей и организаций, способных делать то, что нам необходимо на нужном нам уровне, в России немного. Но в этой малочисленности есть преимущество: их хорошо видно на общем фоне. Есть организации, в которых не только талантливые люди, но и более или менее здоровые бизнес‑процессы.

Во‑вторых, без всякого цинизма, здесь это дешевле, хотя уже не намного. Мы действительно много делаем, чтобы и рабочие места здесь возникали и достойно оплачивались. Мы создаем те самые редкие высококвалифицированные рабочие места. Иначе отсюда уедут и эти люди, потому что некому будет им платить и некому будет поставить интересные задачи.

У фармкомпаний – не только у AstraZeneca – есть огромное достоинство: за десятилетия мы наработали опыт того, как идею превратить в лекарство. В России этого пока не умеют, просто потому, что никогда этим не занимались на том уровне, которого требуют современное здравоохранение и сами пациенты. Big Pharma, в отличие от маленького стартапа, умеет это сделать, потому что она знает весь процесс. По крайней мере, работая с нами, локальный производитель или научная группа получают гарантию, что работа действительно будет сделана: у меня нет интереса в отчетности, на мой отчет никто не посмотрит. Лично моя карьера зависит от того, будет ли продукт, а не от того, будет ли отчет по гранту. Я тащу сюда ресурсы моих коллег, с которыми работаю в глобальной AstraZeneca, чтобы они делились своим опытом: как сделать так, чтобы биобанк работал в соответствии с международными этическими требованиями, чтобы то, что он производит, подходило любой фармкомпании мира.

Есть еще одна сторона взаимодействия с внутренними игроками. У нас, как у многих других компаний Big Pharma, много молекул, разработка которых по очень разным причинам была остановлена. Она стоит дорого, а бюджеты ограничены, мы не можем тянуть 200 разных проектов. У локальных игроков есть реальная возможность лицензировать у нас эти разработки, причем зачастую лицензировать почти бесплатно, чтобы доработать по полной программе для регистрации в России и, может быть, в СНГ. При этом мы хотели бы оставить за собой права на коммерциализацию за пределами России. Получается выигрыш для всех.

Это непростая тема, потому что не так легко убедить российских игроков в том, что если мы предлагаем какие-то разработки, мы не подсовываем им нечто по принципу «нам не надо, а вы берите». Стопроцентных гарантий не бывает, но эти молекулы настолько же безопасны, насколько была бы безопасна любая молекула, которую мы запустили бы в исследования в любой другой стране. И у нас есть серьезные основания полагать, что она может быть эффективна при лечении определенных болезней.

– И несколько личных вопросов. Вы живете на две страны?

– Да. У меня еще и семья в разных местах: один сын в Лондоне, другой – в Северной Ирландии, но сейчас будет переезжать в Оксфорд. Старший – физик, только что закончил бакалавриат, на следующий год идет на мастерский курс в Кембридже, а на лето едет в Чикаго на неоплачиваемую практику в одной из трех лучших лабораторий мира в его сфере.

А младшему девять лет.

– Английский у вас с оксфордским акцентом?

– Нет, с русским.

– Вы занимаетесь именно тем, что вам интересно?

– Мне очень нравится то, чем я занимаюсь, но и в академической среде, и в индустрии часто приходится делать то, что от тебя требуют. Но я всегда говорил подчиненным: «Если вы хотите сохранить высокую моральную позицию (а я предпочитаю работать с такими людьми), то, к вашему сожалению, вам придется сделать то, что вам сказали, плюс то, что вы сами считаете нужным». Так я и сам живу. 

astrazeneca, пруцкий, big pharma, биоинформатика
Источник Vademecum №6, 2013
Поделиться в соц.сетях
Минздрав РФ софинансирует строительство медкластера в Краснодаре
Сегодня, 17:42
Врача в очередной раз назвали в США самым высокооплачиваемым специалистом
Сегодня, 17:17
Росздравнадзор начал направлять материалы проверок клиник пластической хирургии в прокуратуру, полицию и суд
Сегодня, 17:15
Хабаровский металлург Андрей Ким откроет в 2019 году клинику со стационаром
Сегодня, 16:30
Опрос: фармкомпании назвали преференции на госзакупках эффективными
6 Августа 2018, 8:30
В 2017 году фармкомпании заплатили врачам более 3,3 млрд рублей
5 Июля 2018, 8:27
«АстраЗенека» изменила производственные планы из-за ценового спора с ФАС
«АстраЗенека», российское подразделение англо-шведской AstraZeneca, под давлением Федеральной антимонопольной службы (ФАС) снизила на 12–92% предельные цены на восемь МНН (11 товарных позиций) своих препаратов из списка ЖВНЛП. Из-за этого компании пришлось скорректировать свои производственные планы.
21 Июня 2018, 19:41
AstraZeneca будет сотрудничать с телемедицинским стартапом Qapsula

Англо-шведская фармкомпания AstraZeneca и российский телемедицинский стартап Qapsula совместно займутся разработкой системы дистанционного сопровождения пациентов с сердечно-сосудистыми заболеваниями в Новгородской области. Стороны надеются, что в случае успеха опыт можно будет распространить на другие регионы РФ.

25 Мая 2018, 12:45
«Денег на всех не хватит, и распыляться мы не будем». Как прошел Vademecum Pharm Day
Как и было обещано, 24 апреля в столичном Radisson Royal «Украина» ИД «ФФ Медиа» собрал лучших представителей российского коммерческого фармрынка – собственников и топ-менеджеров аптечных сетей, дистрибьюторских, производственных, инвестиционных, страховых и аналитических компаний – с заявленной целью: оценить нынешнее состояние отрасли и осмыслить перспективу. Поддержать традиционный формат Vademecum Pharm Day нам помогли компании «Эркафарм», «ПроАптека», AstraZeneca, Paul Hartmann, группа «САНТА», Swiss Pharm Geneva, «НАПОЛИ Биотекфарм», Медико-фармацевтическое объединение малого бизнеса, холдинг «Марафон Фарма» и завод «Синтез».
3 Мая 2018, 21:17
Важнейшие новости прошедшей недели
Vademecum представляет самые важные и интересные новости прошедшей недели.
14 Апреля 2018, 8:23
ФАС пригрозила AstraZeneca принудительной лицензией
Федеральная антимонопольная служба (ФАС) напомнила англо-шведской компании  AstraZeneca о возможности задействовать механизм принудительного лицензирования, если фармкомпания не снизит цены на некоторые препараты. Однако наличие правовых оснований для таких действий антимонопольного ведомства вызывает у экспертов серьезные сомнения.
3 Марта 2018, 19:25
ФАС обязала «АстраЗенеку» снизить цену на пять препаратов
Федеральная антимонопольная служба (ФАС) выявила завышение цены на пять наименований лекарств производства «АстраЗенеки», или, с учетом различных дозировок и форм, на 17 позиций. Служба обязала компанию снизить на них цену в сжатый срок – до 20 февраля.
18 Февраля 2018, 0:47
ФАС аннулировала цену на Нексиум производства AstraZeneca
Федеральная антимонопольная служба (ФАС) приняла решение об отмене регистрации предельных отпускных цен на лекарственный препарат Нексиум производства AstraZeneca. По мнению регулятора, цены на это лекарство в России были завышены более чем в 10 раз.
29 Декабря 2017, 17:14
Одобрены специальные инвестконтракты «НоваМедики» и «Биокада»
Межведомственная комиссия при Минпромторге 21 декабря одобрила заявки еще двух фармкомпаний на заключение с государством специальных инвестиционных контрактов (СПИК). «НоваМедика» подпишет соглашение  с Калужской областью, а «Биокад» – с Санкт-Петербургом. Фактически эти производственные инвестпроекты не новые – компании объявляли о них в 2016 году, но подписание СПИК даст им дополнительные льготы, включая возможность по некоторым товарным позициям получить статус единственного поставщика.
22 Декабря 2017, 15:34
«Герофарм» подписал специальный инвестконтракт с Санкт-Петербургом
Отечественная фармкомпания «Герофарм» подписала специальный инвестиционный контракт (СПИК) с Минпромторгом и Санкт-Петербургом, говорится в сообщении компании. В рамках СПИК «Герофарм» обязуется инвестировать около 1,5 млрд рублей в создание второй линии производства инсулинов в Пушкинском районе Санкт-Петербурга. Контракт подразумевает производство инсулинов по принципу полного цикла, включая фармсубстанции.
13 Декабря 2017, 19:39
AstraZeneca вывела на российский рынок осимертиниб
Международная фармкомпания AstraZeneca получила регистрационное удостоверение на препарат Тагриссо (осимертиниб) для терапии немелкоклеточного рака легкого. В России осимертиниб был зарегистрирован впервые, но в Европе и США он используется уже на протяжении двух лет. В первом полугодии 2017 года продажи Тагриссо составили $403 млн.
1 Ноября 2017, 19:00
Австрийская компания стала контролирующим акционером «Нативы»
Австрийская Fis Capital GmbH, которая три недели назад купила долю в «Нативе» у Олега Михайлова, приобрела еще 25% компании, следует из данных информационной системы СПАРК. Таким образом, Fis Capital стала контролирующим акционером «Нативы» с долей 66,75%.
23 Октября 2017, 16:14
Sanofi и AstraZeneca подписали специальные инвестконтракты с Россией

Французская фармкомпания Sanofi и англо-шведская биофармацевтическая компания AstraZeneca подписали специальные инвестиционные контракты (СПИК) с Минпромторгом и российскими регионами, предполагающие расширение и модернизацию расположенных в России производств.  

16 Октября 2017, 17:41
Фармбизнес
Олег Михайлов продал долю в «Нативе» австрийской компании
4245
Яндекс.Метрика